Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

хвойных веток, устроит гнездо. Ляжет, покроется шинелью, которая от воды разбухла и твердая. Стугонит по ней дождь подходяще, как по железной крыше. Под тобой вода буль-бичит, протекающая под ветками. На тебе все сырое. Скрючит холод все тело в кочерыжку, и так расчудесно, скажу вам, в этаком положении, что лучше бы закрыть глаза да помереть…

Перед октябрьским переворотом мы стояли по хуторам под городом Beppo, в десяти километрах от него. Однажды привезли в расположение урны для голосования. Раздали программы партий. Партии большевиков, эсеров, кадетов, анархистов, землепередельцев. И еще каких-то, не помню. Среди солдат говорили в основном о двух партиях. О большевистской во главе с Лениным и с программой: долой войну, мир без аннексий и контрибуций, земля народу без выкупа и воля. О партии эсеров, программа которых гласила: война до победного конца, а земля за выкуп.

Конечно, воевать или нет, не спорили, все — долой войну. Спорили о земле.

— Оно-то хорошо без выкупа, да ведь как же это так, кто ж это ее отдаст?

— Тише, — говорю, — перестаньте галдеть. — И поднял программу большевистскую. — Вот, — говорю, — ленинская программа большевиков: мир, земля, воля. Это программа всех безземельных и малоземельных. — А потом: — Кто за большевиков — отходи налево!

— А вы сами за кого? — кричат голоса.

— Я за большевиков! — отвечаю.

Мои сразу все отошли влево, за ними другие.

Проголосовали. Урны увезли. Потом приезжали от правительства Керенского, говорили с трибуны о готовящемся наступлении. Ну, тут много наших выступало с одним: убирайтесь вон. Довольно нас продавать, морить.

Наступил ноябрь месяц. Об октябрьском перевороте ничего толком мы не знали. Ударили морозы, а фуража нет. Лошади грызут бревна коновязи. И начали лошади падать. И так пошло у нас все за стихийную ликвидацию. И солдаты начали разбегаться. А я, как унтер, не мог просто взять да уехать. Должно быть, это дисциплина в нас крепко сидела.

Не знаю, чем бы дело кончилось, только в декабре нагрянула врачебная комиссия. Тронул врач пальцем бугорок на моей ноге и говорит с удивлением в голосе:

— Давно это у вас?

— Что?

— А вот, вздутье вен…

— Не знаю, — говорю, — не замечал. Боли я не чувствую.

— Вы служить не должны. В любой момент при какой-либо нечаянности вена может лопнуть — и тогда верная смерть. По этой болезни чистая отставка по статье семьдесят пять. Идите одевайтесь.

На станции Beppo простился я с товарищами, уехал в Псков к Медникову и Дуне.

В Псков приехал в час ночи. Нужно было идти на другой конец города за речку. Шагаю по мостовой. Мороз. Метель подвывает. И нигде ни огонька, ни души живой, будто вымерли все. Шел. Шел. Жандармская полосатая будка, выходит солдат с винтовкой:

— Стой, кто идет?

— А ты что, не видишь? С фронта приехал.

— А ты большевик или кто?

— Большевик.

— Ну иди, раз большевик.

У самого моста такая же полосатая будка. И тот же вопрос.

Вот, наконец, и здание военного училища, в котором Медников работал. Окна квартиры его темны. Может, уехали? Посмотрел в окно — гардины висят. Стучу по раме. Слышу голос Якова Иваныча:

— Кто там?

— Это я. Дмитрий Картавин.

В окне мелькнуло лицо и пропало.

— Что вы заперлись, — говорю я, раздеваясь, — и сидите без огня?

— Днем бой был. Корниловцы и юнкера окопались в поле. Из Питера прибыли балтийские матросы, рабочие. И вот бьются тут.

— Где Дуня?

— Ее нет. Я ее в деревню отправил. — А сам кашляет, и вижу я — поседел, обрюзг и пожелтел.

— А что с вами? — говорю.

— Да легкие. Рана дает знать.

— Что же в деревню не едете?

— Слаб. Боюсь, не доеду.

— Ну вот вместе и поедем.

На другой день мы уже ехали в родные места. С неделю ходили по хатам, слушали, как все восхищаются: землю поделили на души, осенью посеяли озимые. Без всякой аренды теперь.

— Где ж управляющий экономией? — интересуюсь.

— В Курск уехал.

— А помещик как?

— А бог знает, его давно нетути. Куда-то сбежал.

Собрали крестьян в помещении школы — нужно выбрать сельский Совет. Стали выдвигать кандидатуры в Совет, выдвинули меня и выбрали большинством голосов председателем сельсовета.

В это же время создали мы партячейку РКП(б). Правда, партбилетов еще не было, был просто список у секретаря ячейки. Медникова перевели в Орел, где он должен был работать при военных курсах.

Нужно заметить, что о старшем брате, Иване, ничего мы не знали: ушел в Красную Армию и как в воду канул. Вдруг получаю от него весточку через Кирилла, моего одногодка. Кирилл вернулся с войны раненным.

Пошел я к нему. Сидит он в хате на лавке. Держит ногу в лохани с горячими, распаренными отрубями. Глаза жмурит, зубами скрипит от боли. Сам страшно худ. Кивнул на лавку:

— Погоди. Сядь. Сейчас операцию сделаю.

Потом вынул из отрубей ногу — она без ступни. Культя раздута, черна. Положил он культю на здоровое колено, осторожно обрезал бритвой гнилые шматки мяса, подрезал кожу. Постепенно выдавил весь гной из-под нее. И тогда бледный, вспотевший, весь дрожащий взглянул на меня и улыбнулся.

— Фу, наконец-то… Шибко болела, стерва. Хотели в госпитале отрезать поверх колена, я не дал. Лукерья обещала вылечить.

Достал из кармана гимнастерки бумажку. Подал мне. — На. Это от Ивана… Помоги на печь забраться.

Он был легок, я посадил его на печь, где он тотчас ткнулся головой в подушку, уснул. А я прочитал письмо брата.

«Митька, — писал он, — кланяйся от меня отцу, матери и брось ты к трепаной богородице эту затею возиться с обучением. Говорил мне Майдаков, что ты обучаешь пацанов. Не дело это, когда в данный момент люди нужны в командовании для понимания хитростей воинского белого офицерья. Я есть командир эскадрона, и начдив наш тебя с руками и ногами заберет. Бросай все, прихвати кого из наших и дуй на Киев, а тут услышишь про нас. Родная кровь и рука нужны в такой час, ибо готовим удар по Киеву, где собирается офицерье со всего земного шара…»

С трудом разобрав каракули, я поскорей отнес новость матушке — Иван жив. Она заплакала, упала на колени, долго молилась.

И началась моя новая военная жизнь.

В Киев тогда прибыло подкрепление Деникину. Съехалось множество белых офицеров из дивизии генерала Дроздовского. Лозунг у них был: «Дрозды, слетайтесь на защиту России».

Наши подтягивали силы, чтобы раз и навсегда выбить белых из города. Он часто переходил из рук в руки.

И вот собралось наших сил порядочно. Где-то